| Ru | En | Подписка | 

Петербургский благотворительный фонд культуры и искусства «Про арте»
 Значек Vimeo 3.png Instagram.png  

Школа культурной журналистики

19.10.2015

Конспект романа (литература)

Автор:  Кирпикова Маргарита


«1913. Лето целого века», Флориан Иллиес, 
издательство Ad Marginem, 2013 год

Кирпикова 14-1.jpg
 
В 2014-м году Европа «отметила» сто лет с начала Первой мировой войны рядом культурных событий — выставки, фильмы, книги. Роман немецкого искусствоведа и публициста Флориана Иллиеса «1913. Лето целого века», на первый взгляд, вписывается в этот ряд. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что — напротив, из ряда вон. Иллиес описывает последний мирный год так, что война отодвигается на дальний план. На авансцену выходят поэты, философы, художники, их любови, открытия и поражения. Их объединяет тревога, будто разлитая в воздухе, но к геополитике отношения не имеющая. 1913-й — дьявольский год, которого суеверно страшится Шёнберг, год рождения кубизма, появления «Чёрного квадрата» как части декораций супрематистской оперы «Смерть Солнца», наконец, премьеры балета «Весна священная» в постановке Нижинского в рамках «Русских сезонов» Дягилева в Париже. Да, это война, но война другая — ни дыма, ни грохота, ни ипритовых облаков.

Кафка переживает мучительную смесь влюбленности с ужасом перед семейной жизнью и то просит руки, то испуганно берет свои слова назад. Рильке растерянно бродит по Парижу и пишет письма своим женщинам — матери, любовницам, меценаткам. Манн задумывает сюжет «Волшебной горы». В Новом Орлеане 12-летний Луи Армстронг почти случайно впервые берет в руки трубу. И все это одновременно! Неподготовленный читатель — то есть не историк и не искусствовед — замирает от простоты и сложности открытий: во-первых, историю интереснее всего изучать через людей, во-вторых, у эпох нет четких границ. Ключевые фигуры ХХ-го века одновременно существуют в одном отрезке времени: один только что родился, другой уже умирает.

Иллиес с примерной дотошностью делает засечки на отрезке от января до декабря, уделяя почти равное по глубине внимание и скандальному концерту Второй Венской школы, на котором был освистан Арнольд Шёнберг, и изданию «Тотема и табу» Зигмунда Фрейда, и страданиям Оскара Кокошки по бросившей его вдове Густава Малера Альме. На таймлайне «1913» нет больших или маленьких отметок. Нет важных или неважных событий, все — жизнь. И предвестие войны не «витает в воздухе». Разве что Франца Фердинанда несколько беспокоят Балканы. 

Кирпикова 14-2.jpg
  Одна из самых интересных любовных линий, (помимо беспокойного сватовства Кафки) — история Оскара Кокошки и Альмы Малер, выписанная Иллиесом с большой нежностью и сочувствием. В 1913 году Кокошка пишет свою знаменитую «Невесту ветра» с собой и Альмой, по сути являющуюся декларацией их связи и объявлением о помолвке. Малер сбегает от пугающей страсти художника и вскоре становится женой давно влбленного в нее архитектора Вальтера Гропиуса. Все, что остается Кокошке, — стоять на коленях перед своим полотном.

«Лето целого века» хочется проглотить в первый же вечер (несмотря на то, что иронично-панибратский тон Иллиеса наскучивает примерно к июню).  Но это не та книга, которая читается быстро. Ее вообще невозможно читать просто так — на диване или в метро. Под рукой как минимум должны быть бумага и карандаш, чтобы фиксировать незнакомые имена. В идеале, конечно, с ней хочется провести пару недель в библиотеке, но сойдет и подключенный к интернету гаджет. Хотя бы для того чтобы увидеть испуганные глаза на фотографиях богемной поэтессы Эльзы Ласкер-Шюлер или поискать черты роковой женщины в лице Альмы Малер. Вообразить себе эпоху, осознать ХХ век, систематизировать модернизм — это даже звучит неподъемно. А в череде портретов, даже — скетчей, набросанных Иллиесом, дух времени проступает объемно и ярко. Возможно, учебники истории стоит писать так, как пишет Иллиес свой роман.

Впрочем, называть «1913» романом не поворачивается язык. Скорее, это конспект романа, в котором четко очерчены силуэты персонажей, а обстоятельства их жизней даны несколькими штрихами. Художественного вымысла Иллиес позволяет себе самый минимум, ровно столько, сколько нужно, чтобы соединить пестрые фрагменты. И эти вольности — едва ли не самые запоминающиеся моменты. Даже добравшись до последней главы, держишь в голове допущение, оброненное автором в первой: возможно, в один из январских вечеров 1913-го года 34-летний Иосиф Джугашвили, который тогда был в Вене, и 23-летний Адольф Гитлер столкнулись на одной из дорожек парка около Шёнбрунна, где оба любили гулять, и вежливо приподняли друг перед другом шляпы. 

Отрывок из главы «Май» — о премьере «Весны священной»
«Публика в тот парижский вечер 29 мая собралась самая знатная и культурная во всей Старой Европе: в одной ложе сидит Габриэле Д’Аннунцио, сбежавший из Италии в Париж от своих кредиторов. В другой — Клод Дебюсси. В зале присутствуют Коко Шанель и Марсель Дюшан. На всю жизнь, скажет он потом, в его памяти остались «крики и визги» этого вечера. Музыка Стравинского перенесла на сцену всю мощь архаических сил — та самобытность жителей Африки и Океании, прообразы которых уже вносил в искусство экспрессионизм, пробудились теперь к пульсирующей жизни и в самом центре цивилизации — в Театре Елисейских Полей. С первых звуков экстремально высокого соло фагота слышен прыскающий смех в зале: Это еще музыка или уже весенний ураган либо гул самого ада? — вопрошает себя изумленная публика. Всюду барабаны, на передней части сцены нагие танцоры в экстатическом движении; парижане смеются, но когда понимают, что все это в серьез, — кричат. Приверженцы современного аплодируют с дешевых мест, неистовство музыки растет, танцоры сбиваются, так как от поднявшегося шума перестают слышать музыку, Морис Равель откуда-то беспрестанно кричит в зал: «Гениально!». Нижинский, написавший для балета хореографию, отбивает пальцами ритм — против обезумевшего свиста публики. Волнения достигают апогея на отрывке номер 13 — как и предвидел Стравинский (какая была бы радость для Арнольда Шёнберга, сторонника теории заговора во власти числа 13). Танцоры словно в дурмане, посреди представления менеджер театра выключает свет, дабы избежать эскалации, но танцоры на сцене продолжают работать, и когда свет вновь загорается, у людей в зале возникает странное чувство, будто это они — сцена, а танцоры — публика. Лишь благодаря стоическому спокойствию дирижера Пьера Монтё, продолжавшему, как и танцоры, работать, удается довести постановку до последнего такта. На следующее утро «Фигаро» пишет: «Сцена изображала человечество. Справа сильные молодые люди собирают цветы, в то время как трехсотлетняя старуха безумно пляшет. На левом краю сцены старый человек изучает звезды, в то время как то тут, то там приносят жертву богу света. Такое публика не стерпела. Она освистала пьесу. Несколько дней назад она, может быть, еще аплодировала бы. Русские, не особо разбирающиеся в приличиях и обычаях стран, в которые приезжают, не знали, что французы без церемоний начинают протестовать, когда глупость достигает предела». Эти слова приводят Стравинского в ужас. Вечер оставил его в расстроенных чувствах. 

Но чутье подсказывает ему, что он сотворил произведение века. Чутье, должно быть, подкрепила и Коко Шанель, которая своим магазинчиком шляпок вызывает в Париже сенсацию и этим вечером впервые видит великого русского композитора. Позже она станет его любовницей».